В сером городе, где тусклый свет фонарей едва пробивался сквозь вечную изморозь, жили два человека, будто созданные для одиночества. Один, почтальон, нёс свою службу с холодной, почти болезненной пунктуальностью, видя в письмах лишь адреса и марки, а не судьбы. Другой, старый мастер, годами не выходил из своей мастерской, наполненной тихим шелестом стружек и призраками несделанных игрушек.
Их миры соприкоснулись случайно — заказное письмо с неясным адресом. Сначала это была лишь обязанность, сухое уточнение деталей. Но потом почтальон, к своему удивлению, стал задерживаться у порога. Он видел, как в грубых, исцарапанных руках мастера рождались хрупкие кораблики из ореховой скорлупы и птицы с крыльями из папиросной бумаги. А мастер, в свою очередь, начал различать за официальной формой почтальона усталые глаза человека, который слишком долго лишь передавал чужие радости и печали, никогда не оставляя ничего для себя.
Они почти не говорили о важном. Обсуждали крепость клея, расписание зимних ветров, вкус перестоявшего чая. Но в этой скупой мастерской, пахнущей деревом и клеем, почтальон впервые за много лет развернул письмо не для того, чтобы проверить индекс, а чтобы прочесть забавную открытку от незнакомого ребёнка. А мастер, глядя на это, взял в руки нож и кусок липы, чтобы вырезать не просто очередную фигурку, а смешного почтового голубя с курьёзно надутой грудью — шутку для одного-единственного зрителя.
Их странная, тихая дружба не изменила город. Мороз по-прежнему сковывал улицы, а свет в окнах гас рано. Но для этих двоих что-то сдвинулось. Они, сами того не планируя, стали невольными соавторами маленьких, тёплых чудес. Игрушки мастера, которые годами пылились на полках, теперь иногда отправлялись в путь в почтовой сумке — в качестве бесплатного приложения к пенсионным извещениям или квитанциям. А в сумке почтальона, рядом с пачкой писем, лежал деревянный солдатик, охранявший марки от непогоды.
Надежда не вернулась в город внезапным ярким потоком. Она просачивалась медленно, как первый луч солнца в узкую щель ставня — почти неощутимо, но неоспоримо. Через эти две одинокие жизни, нашедшие в другом недостающий фрагмент собственного мира, она по капле возвращалась туда, где её, казалось, навсегда похоронил холод.
